digitaltext

Промок дождем, лежу простужен,
похоже, никому не нужен.
Решил подумать о погоде:
«Белый,
сшатался с пятого этажа.
Ветер щёки ожёг.
Улица клубилась, визжа и ржа.
Похотливо взлазил рожок на рожок».
О, Боже, сразу стало хуже -
одни сплошные лужи.

Болит спина, там, где пониже.
Чай-жижа в чашке жёлто-рыжей.
Решил поразмышлять о жизни:
«Лижет ногу, лижет руку,
лижет в пояс, лижет ниже, -
как кутёнок лижет суку,
как котёнок кошку лижет».
Никто здесь жизнью не обижен -
подхалимаж престижен.

Живут же люди с жёсткой кожей?!
И на меня ведь не похожи!
«Знаете что, скрипка?
Мы ужасно похожи:
я вот тоже
ору -
а доказать ничего не умею!»
Пусть орет геликон меднорожий,
мне совесть и честь дороже!

Когда Теплякову хотелось есть, он шёл к ближайшему к его месту жительства гастроному и покупал макарон на двадцать рублей.
Он приходил домой, ставил на газовую плиту кастрюлю и, дождавшись того момента, когда вода начнёт всплывать снизу вверх, исчезающими по достижению верха маленького водоёма пузырями, вываливал в это кипящее озеро макароны. Не насыпал, не бросал горстями, а именно вываливал, прямо из пакета. Теплякову нравилось это действо. В такие моменты он представлял себя Абсолютом, по мановению руки заставляющим прекратиться кипению воды и начаться повторному бурлению её же, но уже с наполнением, с каким-то внутренним содержанием, тайным смыслом.
После, Тепляков брал с полочки кухонного пенала маленькую баночку с жёлтыми пряными специями, медленно снимал с неё закручивающуюся металлическую крышку и ставил банку рядом с плитой на столе. В тот момент, когда крышка ложилась на стол, гейзер по центру кастрюли — от дна к верху — снова рождался, и внутренностям Теплякова становилось тепло и уютно. Каким-то радостным было это кипение, жизненно важным.
Тепляков отщипывал от общей массы специй ровно столько, чтобы их можно было взять двумя пальцами, и рассматривал её на свет — либо электрический, либо солнечный. Специи нежно поблёскивали в этом загадочном свете, из ниоткуда возникшем и в никуда ушедшем, преломившемся только на гранях. На гранях то ли запаха, то ли цвета пряностей. Пряности отвечали Теплякову нежной рассыпчатостью, и он начинал ежедневный, продуманный и выработанный не за один месяц ритуал.
Тепляков произносил случайный набор слов, некоторых из которых вообще не существовало в русском языке, пританцовывая, делал некие загадочные пассы руками и, каждый раз с новым восклицанием, с силой бросал щепотку в кастрюлю.
Вода на поверхности окрашивалась в приятный для глаз любимый жёлтый цвет Теплякова. Бурлящие пузырьки перемешивали макароны со специями, и он с удовлетворением предвкушал пищу.
Когда макароны были окончательно и бесповоротно готовы, он брал кастрюлю под металлические мышки, переносил на стол и, отшатнувшись, открывал крышку. Вода вырывалась облаком пара из алюминиевой ёмкости, целясь ему в лицо. В кастрюле оставалась лишь пресловутая пища богов и Теплякова — макароны.
Он садился есть. Наматывал на вилку некоторое количество еды, клал её на язык, немного держал во рту, чтобы лучше ощутить рецепторами вкус так долго ожидаемой пищи. Потом, уже распробовав, принимался за собственно насыщение, не обращая внимания на довольно высокую температуру вымученного мучного изделия. А потом начинал то, чего ждал всё это время. Тепляков цеплял на вилку такое количество макарон, какое только возможно было взять и торопливо, не отвлекаясь на падающих с вилки червяков, подносил их ко рту. Жевал он уже не аккуратно, как прежде, а быстро, оглядываясь по сторонам, чавкая и давясь. Жадные глаза странно выпячивались, когда он подносил вилку ко рту. Когда челюсти Теплякова пережёвывали поступившую в их распоряжение пищу, он чему-то странно и самодовольно улыбался. Изредка макаронины не помещались полностью в рот, и тогда, со свесившимися с уголка рта ниточками, болтающимися и мажущими небритый подбородок мучной мокротой, Тепляков напоминал упыря.
Когда он наедался, увидев дно, он бросал вилку в пустую кастрюлю, и вилка громко брякала о дно ёмкости с прилипшими на него волосами макаронин; тяжело вздохнув, откидывался на спинку стула и томно закрывал глаза. Сидел Тепляков спокойно ещё минут десять. Потом он снова тяжело вздыхал и, что-то бормоча себе под нос, снимался с насиженного места, отправляясь в спальню.
В спальне всё начиналось, открывая шкаф. Вновь открывая шкаф каждый новый день, Тепляков видел всегда одну и ту же измятую рубашку с неизменным желтым пятном, оставшимся после прикосновения пряной макаронины когда-то в прошлом, на рукаве.
Тепляков вздыхал в третий раз, поворачивался к шкафу спиной и, наклонясь к не застланной с утра постели, смотрел ниже и поднимал с пола уже одевавшуюся вчера и позавчера и неделю назад двойку, состоящую из серых брюк и чёрного пиджака. Под пиджаком Тепляков находил не менее измятую, но без пятна, рубашку. Держа всё это в руках, он задумывался, потом бросал одежду на постель, снимал джинсы и выцветшую майку, в которых ходил в магазин за едой, и, вновь взяв костюм, натягивал рубашку, потом брюки на тощее тело. А потом набрасывал на худые плечи, прикрытые рубашкой, пиджак.
Он придирчиво осматривал себя в зеркале, поднимал вверх сначала одну руку, потом другую, брызгая себе под мышки дешёвым дезодорантом, который расплывался на ткани белой рубашки сероватым пятном, смешивая один из изобретённых людьми ароматов с запахом пота, ароматом собственно не изобретавшимся, но принадлежащим людям испокон веков. Тепляков принюхивался, недовольно мотал головой, морщил нос, но отставлял блестящий баллончик дезодоранта в сторону.
А потом Тепляков выходил из квартиры и ехал в город.
Тепляков ехал в город искать жену.
В его представлениях жена была совершенно неизвестным ему существом, которое подходил бы ему. Как жена должна ему подходить, Тепляков еще не знал и полагался на волю случая, как и все. Ему хотелось, чтобы жена родила ему ребёнка, чтобы Тепляков, просыпаясь утром, варил макароны не только себе, но и жене, и сыну или дочери. Ему хотелось ходить в гастроном не самому, а посылать туда детей, а самому досыпать то, что не доспал в детстве, когда его отец, точно так же развалившись на диване, как сейчас представлял своё будущее Тепляков, отсылал его в магазин за макаронами, а сам в этот момент досыпал то, что не доспал в детстве. Таким же, похожим на отца, хотел стать и Тепляков.
В этот раз Теплякову повезло. Женщину он нашел почти сразу, вроде бы она даже понравилась Теплякову. По крайней мере, она его устраивала, и поэтому он сразу стал крутиться вокруг неё, спрашивать текущее время, интересоваться её именем. В конце концов, он добился того, что женщина обратила на него внимание. Тепляков обрадовался так, что даже забыл представиться сам. Подхватив женщину под руку, он повёл её в общественное место. Общественным местом в этот раз был театр. В театре показывали некую весьма и весьма скучную очередную постановку про маленьких лебедей. Теплякову было не до премьеры. Тепляков беседовал с женщиной.
В такие моменты беседа с женщиной также не предполагает совершенно ничего интересного, поскольку люди не задаются идеей передачи и получения информации, а живут лишь мыслью о том, что должно произойти через час, два, когда будет происходить расплата со стороны женщины за билет, купленный мужчиной. В такой ситуации для собеседников бывает вполне достаточно узнать имена друг друга, впрочем, вполне возможно обойтись даже без имён.
Во время долгожданного антракта Тепляков предложил женщине сбежать из театра, обманув всех. При этом он заговорщицки подмигивал левым глазом, а на вопрос женщины о тех, кого они будут обманывать, когда незаметно уйдут, Тепляков ничего не отвечал, а только повторял, что всех, всех, всех. Женщина согласилась, видимо гордясь тем, что всех, и, видимо ощутив некий дух героизма, сидящий глубоко внутри у всякого человека и проявляющийся только в экстремальных ситуациях. Тепляков спросил, куда они могли бы пойти, сбежав. Женщина, недолго думая, предложила свой кров. Тепляков согласился. Он делал так всегда.
Придя к женщине, они осмотрели друг друга с ног до головы. Удовлетворившись результатом, они, отвернувшись друг от друга, стали торопливо раздеваться. При этом Тепляков запутался в брюках и чуть не упал. Но вот долгожданный момент наступил, и они повернулись для повторного осмотра. Женщина увидела голое тело Теплякова и поморщилась, но всё же подошла к кровати и призывно легла, соблазняя партнёра. Тепляков нерешительно лёг сверху. Совокупление началось. Тепляков сделал над собой усилие и вошёл в женщину.
Внутренности женщины, несмотря на отсутствие возбуждения, были на удивление влажными, даже мокрыми. Тепляков двигался в женщине медленно. Теплякову было так хорошо, что он даже начал отвлекаться. Он опустил глаза, немного приподнявшись с женщины, и увидел на серой простыне два пятна — одно засохшее, бурое, а другое — свежее, ярко-алое.
Тепляков испугался. Он подумал о том, что эта женщина могла быть девственницей, но женщина увидела его испуганные глаза и начала уверять его в том, что всё совершенно нормально и беспокоиться не о чем. Тепляков немного успокоился, но постарался быстрей закончить телодвижения, вызвав то, от чего получаются дети. Он вызвал и почувствовал привычное приятное щекотание, пробежавшее внутри него и убежавшее внутрь женщины. Женщина, судя по всему, так же, как и Тепляков, получила удовлетворение, и свежее пятно на простыне стало ещё больше, чем раньше.
Тепляков слез с женщины и молча съёжился на кровати. Женщина лежала рядом, не двигаясь, и взволнованно дышала. Ляжки её дрожали, и Тепляков, глядя на них, улыбался. Пара молчала ещё долго, потом Тепляков повернул лицо к женщине, а женщина повернула лицо к Теплякову, и они одновременно предложили друг другу руки и сердца.
Теплякову снова было тепло и радостно внутри.
Утром, когда Тепляков уже возвращался из ближайшего гастронома возле места обитания будущей жены, куда ходил, чтобы купить макарон, он зацепился ладонью за гвоздь, торчащий из перил в подъезде, и разодрал кожу на руке. Не обращая на это внимания, Тепляков всё же вернулся в квартиру, нашёл кастрюлю, заросшую паутиной, тщательно вымыл её и поставил на огонь. Когда вода закипела, он, как всегда, вывалил в кипящее озеро макароны.
На кухню вошла заспанная женщина. Увидев её, Тепляков нежно улыбнулся и сказал, что варит макароны и на её долю. Женщина с ужасом смотрела на его ладонь. Не доверяя своим глазам, она подошла к Теплякову, вынула из кухонного ящика нож и разрезала вторую руку Теплякова, на пальце. Мне больно, сказал Тепляков, немного помолчав. Извини, милый, но так нужно, ответила женщина.

Несмелая Дарья выключила черно-белый телевизионный приемник с наискучнейшей оперой (в главной роли — маленькие лебеди) и медленно потянулась.
Скучно хрустнули суставы, заиндевевшие от долгого сидения на жёстком сидении тахты, звонко запели под кожей тонкие и длинные заусеницы мышц. В воздухе запахло теплым телом и, почему-то, хлебом. Сходить бы в душ, подумала Дарья, помыться бы. И где, кстати, запропастился Агафёнов, беспокойно как-то без него, без родимого. С ним тоже было бы беспокойно, но по-другому.
Агафёнов приходил домой, обходя темные леса и высокие горы, шуршал тапками, выключал телевизию, если та была включена, целовал несмелую Дарью в тонкую шею, звучно причмокивая узкими губами, и шел в спальню. Там он ложился на кровать с неизменной, но каждый день другой книжкой и дыркой на простыне, и читал, набирал в маленькую головную копилку то ли опыт, то ли ум. Дарье это было совсем непонятно. Читать она не любила, да и не умела. Да и не нужно ей это было. Агафёнов взял её в жёны два года тому назад, наскоро справив скромную свадебку по всем заведённым канонам.
Дело вообще обстояло довольно странно. И как рассказывал впоследствии своей жене сам Агафёнов, обстояло так: Дарья шла по улице, по весенней талой воде, дышала апрельским свежим воздухом. И держала в руках букет желтых, как молодые нерезаные цыплята, мимоз. Агафёнов, по его же словам, шел ей навстречу, нес домой, — а он тогда жил еще в маленьком подвальчике где-то на краю города — новые, непрочитанные еще книжки. И вот так вдруг встретил Дарью. Агафёнов подошел, или даже подбежал, к ней, вырвал из рук ее цветы — фу, какие ужасные цветы! — взял ее под руку, и они, уже вдвоем, пошли к Агафёнову в дом, где и сыграли сразу скромную свадебку человек на пятнадцать по всем заведенным канонам.
На свадебке пьяные гости уже хором напевали горько, и Агафёнов целовал Дарью в шею, ещё тогда звучно причмокивая, что и сохранилось до сих скучных пор. Дарье не нравилась привычка мужа. И его узкие губы.
Дарья решила нарушить её, встретив мужа в воде. Сделав над собой усилие, Дарья подняла красивое тело с сиденья и медленно понесла его в ванную комнату. Тело шло нехотя и даже сопротивлялось, будто бы предчувствуя дальнейшие истязания водными процедурами. Сопротивление происходило рукой, которая по дороге зацепила старинную, довоенную еще, вазу. Ваза стремительно обрушилась на желтый паркет прихожей, Дарья оглянулась на осколки и, махнув призрачной рукой, обитающей где-то на дне людской сущности и поднимающейся только для подобных взмахов, продолжила свой нелегкий путь.
Светлая ванная комната встретила Дарью неприветливой темнотой. Дарья занесла на выключатель руку — ту самую, в виде наказания — и свет зажёгся.
Дарья стала под упруго бьющие кожу струи душа и начала гладить себя куском пахнущего молодостью мыла. Ей было приятно гладить себя. Дарья себя очень любила. Она задумалась над этим, да, это было бы местью Агафёнову, соответствующей местью, местью, заслуживающей внимания. Дарья отбросила мыло и стала ласкать себя рукой — от шеи, вниз, грудь, живот. Она тихо застонала, но, опомнившись, сообразила, что сейчас Агафёнов ее еще не слышит, из-за его отсутствия, и продолжила молча, внимательно прислушиваясь, не хлопнула ли входная дверь. Вода тихо текла между двух красивых — по крайней мере, она так думала — грудей Дарьи и затекала между ног: в этот момент Дарье было щёкотно и оттого приятно.
Через некоторое время ей надоело заниматься мстительным делом, и Дарья принялась за умывание. Процедура эта проходила у нее всегда одинаково. Дарья набирала в руку шампунь, размазывала эту приятно пахнущую слизь по своему молодому еще телу, а потом втирала ее в кожу, отчего кожа пузырилась, становилась слегка белесой, а потом как бы стекала в железный гроб ванной.
В этот раз все происходило точно так же. Дарья как всегда размазала по себе пахучий шампунь, как всегда втерла его в кожу, как всегда постаралась не прикоснуться к холодному кафелю, покрывающему стены. Все было очень сложно, если учесть, что она все так же прислушивалась, не зазвенела ли, не хлопнула ли входная дверь, не провернулся ли в ней ключ скрежетом металла по металлу.
Входная дверь не хлопнула. И через пять минут, и через двадцать, и через полчаса.
Дарья разозлилась.
Она отбросила, было, сначала сомнения в том, что Агафёнов ей изменяет, но потом передумала и сомнения свои вернула назад, из-за сомнений в мужской состоятельности мужа. Дело в том, что муж Дарьи, вышеупомянутый Агафёнов, был… как бы это лучше сказать… не совсем мужчиной. То есть мужчиной как таковым-то он был, со всеми соответствующими признаками самца человеческой породы, кроме, пожалуй, одного. Он редко хотел. Редко хотел вообще, а Дарью в частности. Именно поэтому Дарья злилась, вынашивала планы мести Агафёнову, любила сама себя. И даже ему изменяла. Как она сделала совсем недавно. Ночью.
Этот самец был настоящим мужчиной по представлениям Дарьи Агафёновой. Он был высок, плечист, слегка небрит, самую чуточку хам — мачо и никак иначе. Дарья встретила его в одном из ночных клубов, в то время как муж спал дома. Она загадочно улыбнулась самцу и тот повелся. Стал обхаживать ее, купил текилы — боже мой, кто же покупает женщине текилу, если желает ее соблазнить?! — Дарье понравилось, Дарье надоели мягкотелые высоколобые кавалеры, не знающие даже, чего хочет женщина.
Женщина Дарья хотела силы, чуточку садизма и твердости во всем. Мачо дал ей это все и даже больше. Немножечко больше. Он дал понять ей, кто она есть, когда спал с ней.
Кто она есть, сказал Дарье и ее муж, когда та вернулась под утро в их общий дом. Блядь, коротко сказал Агафёнов, ты — блядь, и не более. После этого он куда-то ушел. И вот — до сих пор еще не вернулся. А Дарья все ждала. И хотела прощения, хотя и не надеялась, зная упорство Агафёнова и умея по тону его голоса определить, когда все плохо, а когда все еще очень даже может быть.
И теперь Дарья Агафёнова стояла под теплыми лучиками душа и совсем не знала, что ей нужно делать. Бывают такие моменты в жизни, когда не знаешь, что делать, и тогда ты делаешь что-нибудь совершенно бесцельное: крутишь в пальцах китайскую шариковую ручку, играешь в компьютерную игру, тупо пялясь в экран, или стоишь под душем и трешь, и трешь, и трешь себя куском дешевого мыла, протирая насквозь не кожу, а душу. Протирая насквозь, но не отмывая от грязи, в которой выпачкался из-за собственной бестолковости. Из-за того, что не принимаешь стадный инстинкт, ощущение толпы даже тогда, когда было бы вопросом жизни или смерти его принять. Не принимаешь исключительно из принципа. А потом стоишь под душем и трешь, и трешь, и трешь себя куском мыла, пытаясь оттереть не принцип — нет! — исключительно собственную глупость. Но глупость мылом не отмывается — не придумали еще такого мыла, чтобы смыть с себя боль ненужной победы над собой.
Треть куска мыла уже ушла в небытие. На этот раз небытие выражалось в сливной дыре на дне ванной — ишь, какое разное бывает!
Дарья не могла разобраться в том, что с ней происходит.
Она чувствовала запах. Запах этот не был запахом мыла или шампуни.
Борщ из кислой капусты пахнет пошлостью. Так же пошло пахнет овощной магазин, оставшийся в наследство от страны с железным занавесом. Пошлость эта особого рода: толстые тетки в синих или зеленых пластмассово-полиэтиленовых халатах трясут большими грудями и продают Фрейда с потрохами в виде тонкой красной моркови или толстых, таких же зеленых, как и сами тетки, огурцов. Отдает магазинный фрейдизм немножечко некрофилией из-за грязи, земляной грязи, оставшейся на сексуально озабоченных овощах. Борщ же вызывает мгновенную ассоциацию с общежитием семейного типа, в котором вахтер, точная копия магазинной бабы, из-за отсутствия пропуска не пускает мужа к жене, пришедшей раньше и с пропуском, а за стенкой тихо смеются соседи, а потом включают магнитофон, по-современному переосмыслив Ильфа с Петровым, и целуются, целуются, занимаются сладострастием, не обращая на себя внимания.
Дети пахнут молоком, а, следовательно, молоко пахнет детьми.
Водка пахнет паленой резиной и пластмассой. Но это плохая водка, самопал. Хорошая водка, напротив, смердит резиной и паленой пластмассой.
Каша из манки с марихуаной пахнет осенью.
Каша из манки с коноплей пахнет вечной весной. Вот только манка в отдельности пахнет детьми, поскольку дети, кроме запаха молока, издают ярко выраженный запах манной каши.
Запахи пота и хлеба почти взаимны.
Дарье пахло хлебом и чем-то еще.
Дарья схватила мочалку, щедро окропила ее шампунем, начала тереть кожу снова, еще раз полила, еще раз потерла.
Не просто пахнет, а прямо-таки неприличный запах какой-то! Дарья знала, что Дарья так никогда не пахла. Она подумала, что это может быть? Не может же это быть что-то опасное, не может же это быть чтобы навсегда?
Мужской запах, явно мужской. Но не Агафёнова. Чей-то чужой.
Хотя Агафёнов тоже был чужд Дарье. Это она поняла после ночи, незабываемой ночи с мачо. Мачо! Дарье Агафёновой понравилось изменять мужу Агафёнову. Она чувствовала своё великолепное преобладание над мужем, над слабым и беспомощным мужем, не способным даже на то, чтобы осчастливить законную жену, не то что чужую. Хотя, в принципе, с чужими женами мужчинам спать легче, чем со своими. Ведь, если ты закончишь этот акт возмездия Бога раньше, чем обычно, то чужая жена это вряд ли заметит, поскольку не знает, как ты изливаешься обычно, а вот дорогая — точно знает…
Твоя дорогая знает о тебе все. Она знает, в какой позе ты любишь спать с женщинами, она знает, какой кофий ты любишь на завтрак, какой на обед, она знает, что ты ничего не ешь на ужин. Она даже знает размер твоих носков, даже если ты не знаешь его сам. Знать все о своем муже — такова горькая участь женщины, женщины, которая не знает других мужей.
Точно так же Дарья знала все о своем благоверном, и от этого ей было страшно.

Липкими перчатками
дотронулась до рук моих, —
пломбир себе купила
и не расчехлила пальчики.
Подтаял мутный лед,
но ты не стала аккуратнее.
Катилась по спине ладони
белая слеза.

Липкими перчатками
измазала мой чёрный свитер.
Обнимала нежно,
целовала между глаз губами.
Знала, что уйду,
но не боялась этой капли яду.
Новый чёрный свитер доведётся
мне вязать.

Липкими перчатками
залезла под одежду,
не сказала мне, что будет
моей коже неприятно.
Провела размякшим, сладким
молоком по моим рёбрам.
Я догадывался раньше,
но не думал, что уже.

Липкими перчатками
раскинулась по комнате,
и ты была пломбиром,
я был чёрным тёплым хлебом.
Одеяло было сладким,
прилипало тело к телу.
кошка тихо наблюдала
за перчаткой у дверей…

Над седым раскатом молний
гордо реет чья-то песня.
Утомлён и обескровлен
навь несущий чужевестник.

Вне слагаемой молитвы
есть слова поинтересней.

Выйсце — за межамi знакавых лiчбаў.
Клiча мяне Настрадамус ды зыча
дваццаць катрэнаў зь вердыктам: «Загiне!»
Хто пра мяне хоць тры словы пакiне?

Не размаўляе Курт Кобэйн са мною,
той, што забiў сваю ўласную Трою.
Да разьвiтаньня, бунтар, да сустрэчы.
Колькi шляхоў у бяздоннай пустэчы?

Мне аднаму не ўтрымаць абароны:
ёсць толькi Кнiга i крыж асьвянцоны.
Што адбылося — няможна паправiць.
Хто на мяне свае грошы паставiць?

Серый дом. Под одеялом
тихо дремлет злой ребёнок.
Тихо спать. Жевать устало
нужно краешки пелёнок.

Сапогом по жёсткой коже.
Дети, в сущности, похожи.
Наболело,
белым-бело.
Личико в нервозной дрожи.

В понедельник всё некстати.
Ты следишь из-под кровати
за ребёнком. Под пелёнкой
голос тихий, шёпот звонкий.

В изначальях мало веры.
Под корой червивых скважин
за тобой следят. Неважно.
Здесь бетон или фанера.

Горько стонет подвенечник,
и, по-взрослому беспечно,
на ветвях скрипит скворечник.

— Ты напялил на свою порочную башку Великий Шлем Великолепия и собрался покорить то самое неприступное сердце, которое не открылось никому за те двадцать лет, которые оно стучало в мягкой груди сеньоры? — прошептала цыганка, открыв за Дамой Опавших Листьев Короля Увядшего Лета.
— Это не Великий Шлем Великолепия, дура, — сказал я, поправляя на голове свою новую соломенную шляпу, украшенную лентой бананового цвета, — это моя новая соломенная шляпа.
— А то я не вижу, — огрызнулась обросшая древесными трещинами старая гадалка, — убирайся вон, Гуачиалья, падший Король Увядшего Лета, и будь ты проклят вовеки веков.
— Вместе будем, старуха, — сказал я, выходя из-под натянутого табором тента, и добавил, — и дважды будь ты проклята, если Дама узнает о нашей беседе.
— Цыган проклинают только небесные ангелы, Гуачиалья, — громко засмеялась вслед цыганка. — Запомни это, Король! И запомни мой совет, падший: берегись свиней и младшей сестры!
Единственное, что я мог сделать, так это в сердцах сплюнуть ей под ноги.
Гадалка хохотала и задолго после того, как я скрылся за деревьями, окружавшими табор…
Дома меня встретила младшая сестра, Дама Опавших Листьев, Мирафлорес.
— Привет, брат, вернувшийся домой! — сказала она, подняв небесные глаза от вышивки, которой занималась уже три солнечных года.
Вы могли бы представить себе запах осеннего воздуха, отдающий прелыми палеными листьями жёлто-красного цвета с прожилками из любви и ненависти к неизвестной сопернице? Именно это и ваяла с помощью серебряной иголки и нитей из паучьего шёлка моя сестра, моя Любовь, Дама Опавших Листьев, Мирафлорес.
— Привет, сестра, вышивающая жизнь! — сказал я, бросив взгляд на её круглые колени, лишающие разума как меня, так и ещё чёртову дюжину соломенных шляп.
— Что нового в городе? — спросила сестра у вышивки, поскольку глаза её уже опустились долу.
— Табор, — коротко ответил я. — Чудеса, магические кольца и последние новости о будущем сахарными устами морщинистой ведьмы.
— Какой ведьмы? — удивленно переспросила вышивку сестра.
— Цыганской ведьмы. Дьявольской старухи. Чёртовой бабки. Той самой ведьмы, которая предсказала моему отцу смерть твоей матери от жары в позапрошлогоднее равноденствие.
— Она снова здесь? — уже спокойно спросила сестра.
— Слава Богу, не здесь. Она в таборе на окраине, в белом белье и белом платье.
— Почему в белом? — спросила сестра. — Всегда ведь была в чёрном.
— Оно выцвело солнцем и стало белым. Ещё две сотни лет и оно станет прозрачным как дождь. И, может быть тогда, солнце убьёт эту чёртову старуху…
— Старуха мудра как само солнце, она просто подумает о новом платье…
На следующий день, вернувшись из города, я не застал Мирафлорес дома. Она вернулась поздно вечером и сразу ушла в свою комнату.
Моя сестра спит по соседству с моими покоями. Ночью я слышу её дыхание и чую её запах. Её простынь шуршит для меня громче, чем огромная серая крыса, завёрнутая в бумажный кулёк, а ночная рубашка, которую она надевает перед сном, гораздо тоньше паутины, из которой она плетёт нити для своей вышивки. Я вижу её тело сквозь каменную стену, разделяющую нас, ночную рубаху, разделяющую нас, и простынь, разделяющую нас.
Утром моя сестра, моя Любовь, Дама Опавших Листьев, Мирафлорес, вошла в мою вечность, в мою бессонную комнату, и откинула мою простынь, освободив меня от ложного стыда и последней преграды.
Через семь месяцев после той прыгающей в окне луны у нас родилась дочь со свиным хвостиком, и Дама Опавших Листьев дотла сожгла Вышивку Жизни.
Цыганка прислала письмо, в котором поздравляла нас с ранним приплодом и обещала молиться за наши души, души Мирафлорес и Гуачиальи, души Дамы Опавших Листьев и Короля Увядшего Лета…